Старое Гиреево

Материал из Project36
Перейти к: навигация, поиск
Схема усадьбы в Старом Гирееве: 1 – главный дом; 2 – флигель; 3 – церковь Спаса Нерукотворного Образа

Содержание

История семьи Торлецких. Приезд в Москву. Строительные подряды. Железнодорожное строительство. Покупка Гиреева в момент наибольшего финансового благополучия

Полтора столетия российской истории нашли своё отражение в истории семьи Торлецких, основателей дачных посёлков Старое и Новое Гиреево.

Представители семьи Торлецких были настолько неординарными людьми, что жизнь практически каждого из них обрастала легендами, причём, не занимаясь серьёзными исследованиями первоисточников, отличить правду от преувеличения и вымысла не представляется возможным. Про первого из известных Торлецких Логина Георгиевича (ок.1770 - ок.1844) писали, что он организовал выпечку и доставку хлеба для армии Кутузова на Бородинском поле. Дескать, был он простым крестьянином, а после войны получил от Александра Первого медаль и вольную. Хотя большого доверия к источнику испытывать не приходится (Логин Георгиевич Торлецкий назван в заметке Александром Логиновичем), история не выглядит совсем уж невероятной [1].

Дальнейшие упоминания об основателе рода Торлецких связаны с Бобруйском. Купец Торлецкий живёт там в собственном каменном доме, участвует в строительстве крепости, входит в Товарищество для устройства и содержания свёклосахарного завода и строит в 1831 году кирпичный завод. Затем Торлецкие переезжают в Москву.

Здесь сыновья Торлецкого Александр и Василий идут по пути отца и строят кирпичный завод в Лефортове. К 1825 году Александр уже купец I гильдии.

А.Л. Торлецкий (1790-1865) активно участвует в строительстве Николаевской железной дороги. Совместно с купцом I гильдии П.В. Синебрюховым [2]он получает подряд на поставку леса для дороги, постройку с чистой отделкой всех промежуточных станций и локомотивных зданий (депо), складов, сараев и других необходимых станционных строений, включая здание Николаевского вокзала в Москве. За восемь лет строительства железной дороги с 1843 по 1851 Торлецкий зарабатывает более 300 000 рублей[3].

Собирательный образ Синебрюхова и Торлецкого язвительно выведен у Некрасова в «Железной дороге».

В.Тропинин. Портрет Александра Логиновича Торлецкого, казначея М. Худ. О-ва, этюд, х.м. 20x15, Ист.Муз. из Собр. А.Бахрушина.

В синем кафтане - почтенный лабазник,
Толстый, присадистый, красный, как медь,
Едет подрядчик по линии в праздник,
Едет работы свои посмотреть.

Праздный народ расступается чинно...
Пот отирает купчина с лица
И говорит, подбоченясь картинно:
"Ладно... нешто... молодца!... молодца!...

С богом, теперь по домам, - проздравляю!
(Шапки долой - коли я говорю!)
Бочку рабочим вина выставляю
И - недоимку дарю..."

Кто-то "ура" закричал, Подхватили
Громче, дружнее, протяжнее... Глядь:
С песней десятники бочку катили...
Тут и ленивый не мог устоять!

Выпряг народ лошадей - и купчину
С криком "ура" по дороге помчал...
Кажется, трудно отрадней картину
Нарисовать, генерал?..

Даже не оценивая литературных качеств поэмы, современный исследователь российской истории пишет о "явно лживой интерпретации" Некрасовым процесса строительства железных дорог:

(…) Разумеется, при вербовке рабочих на строительство Николаевской железной дороги хватало безобразий, среди которых первое место занимало стремление помещиков за солидные деньги сбросить малосильных, а тои просто больных из числа своих крепостных. Однако всякий посетитель Музея Николаевской железной дороги в Петербурге может видеть на старых фотографиях и американские экскаваторы, работавшие на возвышенных местах, и весьма талантливо спроектированные «казармы» для работников с тщательно продуманной системой обогрева и вентиляции для сушки мокрой одежды и обуви. Условия работы на стройках социализма (…) был чаще всего много хуже (…)[4].

Торлецкий получает подряды на строительство в проектах законодателя официальной архитектурной моды середины XIX века Константина Тона. В числе совместных проектов: Большой Кремлёвский дворец, Николаевский вокзал, гостиница «Петербург».

Александр Торлецкий приобретает большой земельный участок в центре Москвы между Рождественкой, Пушечной и Кузнецким мостом и перестраивает по проекту К.Тона (конец 1840-х годов) расположенные там доходные дома в единый комплекс зданий (сейчас №20/6/9), в котором организовывается Немецкий клуб (1860-1914).

В это сверхблагополучное для семьи Торлецких время покупаются небольшие имения: село Косьмодемьянское на речке Химка близ станции «Химская» Николаевской железной дороги в направлении на северо-запад от Москвы и сельцо Гиреево в направлении на восток.

Нелюбовь к Франции (усиленная деловой активностью французов в российском железнодорожном строительстве[6]) и нескрываемая симпатия к Германии позволяют отнести Торлецкого к реакционно настроенным промышленникам, тем более успешным, чем больше они разделяют взгляды правящей элиты в эпоху Николая I. В «Экономических провалах» В.Кокорев пишет о дружбе Торлецкого с генералом Ермоловым (ещё одним германофилом) и участии Торлецкого в лоббировании интересов российских промышленников при распределении подрядов на строительство [7].

Торлецкий является казначеем Московского художественного общества, организованного государственными деятелями и меценатами для финансирования Московского училища живописи, ваяния и зодчества.

Как бы в подтверждение своего высокого статуса Торлецкий заказывает портрет Василию Тропинину, – Илье Глазунову середины XIX века, - автору ещё около трёх тысяч портретов государственных чиновников, промышленников и деятелей искусства.

Торлецкие в Москве в конце XIX века. Покровительство искусствам. Меценатство. Увлечение фотографией

Сын А.Л. Торлецкого А.А.Торлецкий (1826-1899) занимается коммерцией, владеет каменными домами в центре Москвы, входит в дирекцию московского отделения Императорского музыкального общества, избирается городским гласным, финансирует строительство Консерватории, занимается книгоиздательством.

Его жена, дочь штабс-капитана Елена Григорьевна Терехова, занимается благотворительностью, в 1865 году становится одной из учредителей «Общества поощрения трудолюбия», которое в 1868 году входит в Ведомство Императорского Человеколюбивого общества, крупнейшей благотворительной организации конца XIX века. Содержит вместе с А.Н. Стрекаловой известную народную столовую на Хитровом рынке на 1000 человек. В 1880 году на Моховой в собственном доме у неё организована типография Общества распространения полезных книг [3].

У Елены и Александра нет собственных детей, они усыновляют в 1868 году Ивана и Ольгу[8] и всю оставшуюся жизнь занимаются детской благотворительностью. В 1901 году, уже после смерти мужа, в доме Елены Торлецкой в Шелапутинском переулке (по соседству со знаменитой Морозовской богадельней) находится детский приют им. Торлецкого с сиротским отделением для мальчиков. Традиции воспитания детей из неимущих семей сохранятся в семье их сына Ивана.

В Ялте у А.А. Торлецкого имение с горными озёрами и водопадами. Вслед за князем Воронцовым, выделившим в 1866 году источник Массандра для нужд городского водоснабжения, Торлецкий в 1889 году предоставляет в пользование городу землю с источником Панагия [9].

А.А. Торлецкий - член дирекции московского Императорского музыкального общества

Торлецкий - один из первых российских фотографов. В доходном доме Торлецкого на Кузнецком мосту расположены мастерская по ремонту фотопринадлежностей и фотоателье. В Одессе, куда семья переезжает из Ялты, Торлецкий является членом фотографического общества. Скорее всего, именно его увлечению фотографией мы обязаны наличию серии фотоснимков его сына Ивана.

В старости А.А.Торлецкий возвращается в Москву. Мы можем представить себе его по воспоминаниям, написанным спустя полвека Юрием Бахрушиным, сыном знаменитого театроведа, мальчиком, отдыхавшим с семьёй в Гирееве с 1890-х годов (простим ребёнку искажение фамилии Александра Александровича, ведь в год смерти А.А.Торлецкого Юрию было три года):

(…) Очень смутно помню самого старика Терлецкого — он был очень древен. Иногда он появлялся на прогулке в сером поярковом <свалянном из ягнячьей шерсти – авт.> цилиндре, в коричневом сюртуке и с палкой с набалдашником из слоновой кости. Он в своё время был крупным откупщиком, стяжавшим себе на продаже водки миллионное состояние (…), и ещё: (…) Терлецкие были типичные «последыши». Начало XX века еще сохранило кое-где в России этот вид редких допотопных людей (…) - из воспоминаний Юрия Бахрушина (дальше Ю.Б.) [10]

(…) После его <А.А. Торлецкого – авт.> смерти его вдова Екатерина Григорьевна, в окружении стаи мосек и в сопровождении неразлучной с ней барской барыни Виктории Иннокентьевны, удалилась на покой на ту дачу, о которой упоминалось, передав все бразды правления своему сыну Ивану Александровичу. Её я помню хорошо — это была величественная, мягкотелая старуха, впрочем, довольно добродушная. Иногда почему-то я с нянькой попадал на её балкон. Она меня неизменно целовала, гладила по голове и, обращаясь к Виктории Иннокентьевне, говорила: «Сведи-ка его, мать, на грядки, пусть клубникой позабавится». Просить меня вторично не приходилось, я хорошо знал клубнику Терлецких, чуть ли не в кулак величиной (она часто присылалась нам к столу в подарок), и, отправляясь на грядки, не терял времени даром (…) – Ю.Б.

Молодость И.А. Торлецкого

Иван и Ольга - приёмные дети А.А.Торлецкого. Выросший в семье миллионера, Иван может позволить себе стать казаком, арендовать Яр или, даже построить собственный коттедж по индивидуальному проекту.

(…) Терлецкие не были казаками, но Иван Александрович в молодости обязательно захотел быть казаком. По законам казачества это можно было сделать, приписавшись в какой-либо станице, а для этого необходимо было внести в казачий круг крупный денежный вклад. Родители Терлецкого задумались, но Иван Александрович был непреклонен в своем желании. Делать нечего — пришлось старику внести что-то около ста тысяч золотыми рублями, и его сын стал казаком (…) – Ю.Б.

(…) дядя Ваня был известный в Москве кутила. Бывали случаи, что он закрывал Яр на всю ночь, гулял, пил и веселился с цыганами. От кутежей сердце Ивана Торлецкого совсем ослабло, появилась язва желудка, располнел и был близок к смерти. Ему стали делать массаж при помощи щёток, запретили пить (…) – из воспоминаний Евгении Файдыш, племянницы второй жены И.А.Торлецкого М.С. Ворониной (Файдыш) (дальше Е.Ф.)[11].

Иван (…) на протяжении почти полувека вел жизнь жуира, покорителя женщин. Ещё в 1890-х годах он построил рядом со старой отцовской усадьбой коттедж в английском стиле - с водопроводом, канализацией, электричеством. Слыл хлебосольным хозяином, у которого не переводились гости» (…)[3].

(…) Иван Александрович почему-то невзлюбил старый барский дом и построил себе англизированную дачку со всевозможным комфортом: водопроводом, канализацией и электричеством. Вечером он любил сидеть на балконе своего дома, пить чай с близкими и смотреть на расстилающееся перед ним поле, на возвращавшихся с работ на его полях многочисленных пололок и косарей. Зачастую он останавливал их, заводил граммофон (тогда это была новинка) и заставлял их плясать. Затем он пригоршнями бросал в толпу золотыми. Сказывали, что он любил шутить над местным урядником, давая ему закуривать, зажигал сторублевую кредитку от пламени свечи (…) – Ю.Б.

От отца Ивану достаётся увлечение фотографией, в качестве фотографа он ездит в экспедиции с передвижниками. Здесь начинается его дружба с учеником Крамского, передвижником Дмитрием Кипликом. Они вместе ездят на этюды в Крым и на лодках по Волге.

(…) Дмитрий Иосифович был его близким другом, называя его Жаном, горячо вели споры, обсуждения, вместе путешествовали. Он много работал по заказам Ивана Александровича (…) - Е.Ф.

Первый брак у Ивана Торлецкого династический и неудачный. Его жена - племянница последнего Правителя Русской Америки Дмитрия Максутова[12].

(…) он был женат на княжне Екатерине Павловне Максутовой, но не жил с нею. Она с сыном Александром <будущим первым российским девелопером – основателем Нового Гиреева – авт.> жила в Петербурге и вела светскую жизнь (…) – Е.Ф.

В тридцать три года Иван Торлецкий женится во второй раз и переезжает в Старое Гиреево.

Вторая жена (…) Мария Степановна выходила дядю Ваню в ущерб себе: сидела у постели больного и днями читала вслух книги. С тех пор она сделалась очень полной. Читала она мастерски, так пришла к ним любовь и дружба. Брак был гражданский, так как жена И.А.Торлецкого не давала развода. Но мать Елена Григорьевна Терехова, племянницы часто бывали у нас в Старом Гиреево. Многие знакомые даже и не знали, что брак не был официально оформлен (…) – Е.Ф.

Переехав в Старое Гиреево со второй женой, Торлецкий пытается организовать собственный бизнес, впрочем, без особого успеха. (…) Первое время жили они скромно, и я помню обстановку уютную, но самую обыкновенную. Тогда они старались и обзавелись чулочными вязальными машинами, и мраморными досками, которые я потом находила в кладовых во множестве. Дядя Ваня пробовал снабжать москвичей хорошим сливочным маслом, но из этого ничего не вышло – коалиция московских купцов сорвала это дело. С чулками кажется, дело тоже не пошло.

Но тут умер его отец – Александр Александрович Торлецкий.<1899 – авт.> Его торжественно похоронили в парке возле церкви, и к Ивану Александровичу пришло наследство. Дядя Ваня был огорчён смертью отца. И я помню, в первый раз он не привёз мне игрушек. Коммерческие дела были ликвидированы, и жизнь пошла, как сельская идиллия. Наверху в комнате моих страхов он устроил прекрасно оборудованную мастерскую, купил очень дорогую мебель фирмы Левинсона, и всё преобразилось. (…) – Е.Ф.

«Гиреево – место чеховское». Иван Торлецкий - гений места

Со вступлением Ивана Торлецкого во владение имением, оно начинает привлекать всё большее количество гостей. Атмосферу Гиреева создаёт не только живописная природа, но и, в значительно большей степени, личность хозяина усадьбы.

(…) Фактическим владельцем имения в мое время <конец 1890-х – авт.> был Иван Александрович Терлецкий, единственный балованный сын, боготворимый стариками родителями. Когда я его узнал, ему уже было лет пятьдесят с лишним <на самом деле, И.А. Торлецкому не было и сорока – авт.>. Обаятельный, прекрасно воспитанный красавец с волнистой, седеющей бородой, с голубыми задушевными, ласковыми глазами, глядевшими сквозь изящное пенсне. Одет он был всегда в мягкую белую шелковую рубашку-косоворотку, в сапоги, в казацкие шаровары с красными лампасами и с казачьей фуражкой на голове (…) - Ю.Б.

(…) Когда Иван Александрович Торлецкий был при состоянии - он, конечно же, меценатствовал и собирал вокруг себя большой круг интеллигенции и деятелей искусства (…) – Е.Ф.

Лучше всего атмосферу Гиреева того времени чувствуют дети.

(…) Дорогое, милое Гиреево, давшее мне впервые вкусить все прелести русской вольной природы, оно навсегда останется для меня таким, каким я его знавал. Теперь это пригород, но когда мы жили там, это была прелестная старая запущенная барская усадьба, и весь гиреевский круг жизни вертелся на дореформенной оси.

Дача Славянка в Гирееве

Дач в Гирееве было несколько, да, собственно говоря, это были даже не дачи, а деревянные домики, выстроенные для кого-то по прихоти помещика и затем заброшенные. Начиналось оно там, где сейчас начинается проспект от железнодорожной станции <сейчас 5-й проспект Новогиреева – авт.>. Тогда это был не проспект, а прелестная лесная дорога. В сотне саженей от начала дорога шла по мостику через узкий пролив, разделявший два небольших пруда. Направо, на берегу запущенного прудика, стояла одинокая дачка, в которой мы и жили. Налево, на берегу другого пруда, благообразного, с островом посередине и дорожкой вокруг по бережку, стояла дача старой владелицы усадьбы Е. Г. Терлецкой, окруженная цветниками, огородами, оранжереями и фруктовыми садами. Чуть дальше высилась еще одна дача, большая, красная, которую мы также впоследствии обжили. Потом с версту дорога шла лесом и вдруг выводила на лужайку; слева стояли два маленьких домика — дачки, а справа был прелестный прудок у опушки задумчивого старого леса. Это было среднее Гиреево. Далее еще с версту дорога бежала между шпалер густых елок, за которыми тянулись обширные ягодные поля, и приводила в Старое Гиреево. Налево — церковь, какие-то флигеля, заросли акаций и сирени, сзади древний парк с причудами, затем огромный деревянный барский дом, выстроенный ещё при Елизавете Петровне, нарядный новенький коттедж, где жил сам владелец, сын Терлецкой, затем службы, скотные дворы, амбары, птичники и прочие хозяйственные постройки. Напротив главного дома простирался огромный бархатный луг, окаймленный зеленовато-голубыми лесами с гигантским, многовековым дубом посередине. Далее дорога вела через перелесок мачтовых сосен к двум громадным прудам, покойным обиталищам дородных диких уток и степенных, жирных карасей. А там — под горку, через рубежный ручей, на большак и на Большой Владимирский тракт — источник слёз и вдохновитель грустных песен (…) - Ю.Б.

Для детей дядя Ваня Торлецкий (кто-то из детей называл его через полвека Тарлецким, кто-то Терлецким) был не неудачливым предпринимателем, промотавшим под конец жизни родительское состояние, а гением места, человеком, создававшим вокруг себя удивительную атмосферу, захватывавшую на свою орбиту самых удивительных и ярких людей своего времени. Для этих детей Ходасевич был гимназистом Владей, художник, ученик Крамского, Дмитрий Киплик - дядей Митей, Великая княгиня Елизавета Фёдоровна – тётей Эллой, но, и по прошествии полувека, они сохранили чувства, охватывавшие их во время приезда в Гиреево. Удивительно, что, по меньшей мере, четверо оставили воспоминания о своей дачной жизни.

(…) Мы жили в подмосковной усадьбе в Гирееве. Каждое Рождество к нам в Белый дом приходили три святых царя. С раннего утра я с нетерпением ждал, когда же они появятся в парке — красивые, в золотых коронах, обвешанные блестящей мишурой. Вот они важно шествуют мимо парадной двери, громко стучат и входят в дом... Я знаю, что это деревенские ребята, и короны на их головах самодельные, из бумаги, и колядуют они, распевают рождественские песни, чтобы наполнить свои мешочки конфетами, яблоками, орехами... А мне, и сестричке Вере, и двоюродному брату Алёше так хотелось, чтобы они пели ещё и ещё — пусть хоть все наши сладости перейдут в их мешки (…)

(…) В расположенной рядом усадьбе дяди Вани Тарлецкого, в Старом доме, было одно волшебное место — огромный чердак. (…) Мы с восхищением разглядывали <там> великолепные выцветшие атласные одеяния прабабушек, представляя себе, как гордо выплывали они в роскошных платьях в бальную залу, как почтительно раскланивались, придерживая пышные юбки, перед самим Петром Великим, перед его дочерью императрицей Елизаветой или перед Екатериной Великой. Бережно расправляли эти великолепные наряды, наслаждались легким сладким запахом тления. А потом на нас накатывала радость обладания, и из парадных костюмов мы вырезали королевские мантии, тюрбаны и банты (…)

(…) чинно, не торопясь мы возвращались в дом. В зале стояла большая рождественская ель. Под ней дядя Ваня каждый год искусно устанавливал старинный вертеп. Собственно, это был целый итальянский городок. На крутом горном склоне стояли домики и часовня. Пастухи с овцами на спинах спускались вниз с крутой горы. Под соломенной крышей — ясли, в них Младенец Христос, рядом сидят Мария и Иосиф; осел и вол склонились над яслями — наверное, жевали пелены Божественного Ребенка. Слева, рядом с яслями, стояли, преклонив колена, три царя, принесшие Спасителю дары — золото, ладан и смирну. Немного поодаль сильные, красивые юноши с трудом удерживали породистых царских коней (…) – из воспоминаний Владимира Челищева (Линденберга), крестника Великой княгини Елизаветы Фёдоровны[13].

В день Ивана Купалы 7 июля 1904 года. Cправа вверху Владислав Ходасевич, только что закончивший гимназию, но не начавший пока учёбу в Московском университете, студент юридического факультета

(…) Раз в год, в день Ивана Купалы, когда Терлецкий бывал именинником, его барственная фантазия расплескивалась, как бурное море. Уже накануне все службы экономии превращались в огромную съестную фабрику. Откуда-то появлялись бесчисленные повара, стучали ножи, что-то варилось, парилось, кипятилось, на добрые полверсты распространяя вокруг усадьбы аппетитные запахи. Семья на этот день перебиралась в старый дом.

Рано утром в день именин меня обычно будил хор трубачей — это прибыла в гости из Москвы казачья сотня Терлецкого с хорунжими, есаулами, с хором музыки и с бунчуками <конский хвост на древке – авт.>. Затем следовала торжественная обедня в церкви при даче в парке. Вообще по раз и навсегда заведенному порядку служба в этой церкви отправлялась лишь раз в неделю по воскресеньям, для чего поп из ближайшего села приезжал специально в Гиреево, наскоро отслужив заутреню в селении церкви. После обедни начиналось празднество. Под звуки несмолкаемого военного оркестра, расположившегося в зарослях сирени, на лошадях прямо из Москвы и по железной дороге прибывали нескончаемые гости. Угощение следовало за угощением. Сперва насыщались хозяева с гостями, потом за длинные столы, расставленные под террасой главного дома, садились казаки, затем потчевали домашнюю прислугу и рабочих экономии, завершали же приглашением к столам пришедших поздравить хозяина крестьян ближайших деревень.

Любопытно, что, насколько я помню, хотя за этой трапезой никому ни в чём не отказывалось, в особенности в вине, однако никогда никаких бесчинств не происходило. Своего апогея праздник достигал вечером. Тогда весь сад и часть парка иллюминировались кенкетами <комнатная лампа, в которой горелка устроена ниже масляного запаса – авт.>, старый дом, как в былые годы, заливался светом свечей, а на большом лугу перед усадьбой давался праздничный фейерверк. Таких фейерверков мне в жизни впоследствии не приходилось видеть. Со всех сторон неба сыпались грозди ракет, вертелись искрометные мельницы, били огненные фонтаны, вокруг дуба-гиганта плавали огненные лебеди, на лугу пламенеющие корабли двигались, сражались, палили из пушек и шли ко дну. За несколько часов до начала фейерверка Иван Александрович уже выставлял специальные заставы на дороге, чтобы звать всех проезжающих к себе на праздник, затягивавшийся далеко за полночь.

На другое утро все постепенно приходило в обычную норму. После лёгкого угощения и щедрых подарков уходила казачья сотня, разъезжались гости. Терлецкие снова перебирались на свою дачу, и старый дом запирался на год до следующего Иванова дня. Изредка он отпирался для любопытствующих москвичей, среди которых первое место занимал мой отец и его гости. Бывал в нем неоднократно и я. Он был какой-то задумчивый, грустный и поседевший внутри, такой же, как и снаружи. Полы с мозаичным паркетом, большие картины и портреты в тяжелых золотых рамах, хрупкая золотая мебель с выцветшей шёлковой обивкой, штофные обои и люстры с хрустальными подвесками, звеневшими в высоте при быстрой ходьбе. В одной из зал стояли часы. Массивный дорогой ларец, который поддерживали на плечах четыре женщины — римлянка, китаянка, негритянка и индианка. Сверху большой циферблат с хрустальными стрелками и цифрами. Когда часы били, дверцы ларца распахивались, обнаруживая макетные виды горных местностей — там под звуки музыки текли хрустальные потоки, низвергались стеклянные водопады и двигались маленькие люди (…) - Ю.Б.

Валентине Ходасевич, начинающей восемнадцатилетней художнице, Гиреево подарило встречу с Ботичелли.

(…) Еще в студии у Рерберга на его лекциях с диапозитивами по истории искусств меня поразили и обольстили произведения Сандро Боттичелли, в когда в 1909 году я выклянчила у отца поездку из Венеции во Флоренцию и увидала там «Весну» и «Рождение Венеры», я долго бредила этими двумя картинами, и такая меня грызла зависть, покоя мне не было… Сказав отцу, что я хочу купить «на всякий случай» небольшой ящик с пастелью (на что он, конечно, согласился), я на следующий же день, сославшись на головную боль, отказалась идти с отцом в музей. Он ушел один, а я, закрывшись на ключ в гостинице, схватила этюдник, в котором был прикреплен небольшой холст, надела почему-то соломенную голубую шляпу с малиновым султаном, встала перед зеркалом в шкафу и в странном страстном забытьи рисовала свой автопортрет (голова и чуть плечи) пастелью, втирая ее в тянущий матовый грунт холста. Часа через три, когда раздался стук отца в дверь, я сказала ему, что раздета и буду готова через час – пусть отдохнет.

Я быстро стала заканчивать портрет, искрошила всю пастель, да и от волнения она у меня падала на пол и ломалась. Были минуты, когда мне казалось, что я сделала что-то похожее на Боттичелли… Приведя себя и комнату в порядок, я повернула свою работу к стене, а когда вновь посмотрела – увидала, что плохо и отцу показать стыдно, но всё же показала. Он умилился, и ему понравилось, но он даже не догадался, что я пыталась состязаться с Боттичелли!

Летом 1912 года после Парижа мы жили в Старом Гирееве, в новой даче, которую по настоянию Ивана Александровича Терлецкого построил для родителей архитектор Иван Иванович Бонн, а участок земли был подарком Ивана Александровича отцу. И там я увидала «вещий сон»: стою в саду, кто-то стучит в калитку. Вижу – стоит мужик в холщовой белой рубахе, в онучах и лаптях, в руках корзина из дранки – полна белых грибов, маленьких, чистеньких, корешки подрезаны… Спрашиваю: «Продаёшь?» – «Неужто так гуляю», – отвечает. Спрашиваю цену – дешево, иду в дачу за деньгами, а что-то поразило в парне… Возвращаюсь. Говорит: «Мы не запрашиваем – глянь, хороши грибы, а картины и того лучше!» Нет, не ослышалась, сказал: «картины»… Даю деньги, возвращаю корзину, беспокойно всматриваюсь, говорит: «Спасибо, что не торговалась». И вдруг я понимаю, что это Сандро Боттичелли (голова его, но одежда мешала сразу узнать его), а он: «Я же твой любимый художник, не забывай меня и мои картины, и из тебя толк выйдет… грибов-то ещё приносить?» – «Конечно!» Он как-то растворился в солнечном воздухе и никогда больше «не приходил» (…)[14] - из воспоминаний Валентины Ходасевич (дальше - В.Х.)

Дачники и их гости

Невозможно представить Гиреева начала века без семьи Ходасевичей:

(…) Милая семья Михаила Фелициановича Ходасевич состояла из троих. Михаил Фелицианович был другом и присяжным поверенным дяди Вани (Ивана Александровича Торлецкого) и выиграл несколько имущественных споров в пользу последнего. Елена Теофиловна - его супруга была очень высокая и очень милая, и упорная. Ей было 30 лет с чем-то, когда она стала учиться на фортепьяно и, не имея слуха, выучилась сносно играть. Дядя Ваня, обладая хорошим слухом, всегда над нею посмеивался.

Зато вкус у Елены Теофиловны был прекрасный. Она сама хорошо одевалась и хорошо одевала дочь Валю. Мне было с ними хорошо. Жили они в Старом Гиреево рядом со мной и в Большом доме, и рядом на даче налево и направо. Валю я помню девочкой - подругой в детских играх, теперь она известная художница. Когда мы жили в Большом доме, то мой маленький “Красный домик” с поляны переносили под кедры на поляну перед домом. И там же были качели и “гигантские шаги”. В домике моём на окнах висели занавески, был стол и две скамейки.

Длинноногий Владя (Владислав Фелицианович Ходасевич - младший брат Михаила Фелициановича Ходасевича) часто делал на двери зарубки своего роста, моего и Валиного. Стихи он тогда уже писал. Помню его “Медвежонка”, вернее отрывок:

Медвежонок, сын мой плюшевый
Свесил голову на грудь (…) - Е.Ф.

Портрет Марины Рындиной. Марина Эрастовна Рындина (1886-30.01.1973) - племянница Ивана Александровича Торлецкого. В первом браке жена В. Ф. Ходасевича (с апреля 1905 по декабрь 1907), во втором - С. К. Маковского.Автор: Александр Яковлевич Головин (17.02.1863 - 1930), Х., темпера, 1912

Однако (…) Для нас было полной неожиданностью, когда богатая и красивая Марина Рындина - племянница дяди Вани вышла замуж за Владю - мальчика, только что кончившего гимназию"(…) – Е.Ф.

Вот, как описывает тогдашнего Владислава Ходасевича Дон Аминадо:

(…) в длиннополом студенческом мундире, с чёрной подстриженной на затылке копной густых, тонких, как будто смазанных лампадным маслом волос, с жёлтым, без единой кровинки, лицом, с холодным нарочито равнодушным взглядом умных темных глаз, прямой, неправдоподобно худой (…)[15]

24 апреля 1905 в московской Николаевской, при Румянцевском музее, церкви Владислав Фелицианович Ходасевич в возрасте неполных 19 лет, т.е. более чем за два года до своего совершеннолетия, был “повенчан…с усыновлённой дочерью полковника Мариной Эрастовной Рындиной, 18 лет от роду православною…”.

Правда (…) Несовершеннолетие жениха потребовало оформления множества разрешений: разрешение его родителей, разрешение полковника Э.И.Рындина, свидетельство о политической благонадёжности невесты (подписанное Новгородским губернатором), обязательство брата поэта, присяжного поверенного М.Ф.Ходасевича, оказывать материальную помощь жениху и, наконец, разрешения ректора университета и попечителя московского учебного округа. Посажённым отцом был Брюсов, а шафером издатель “Грифа” Соколов-Кречетов (…) – вспоминает Мариэтта Шагинян.

Племянница Вл. Ходасевича, художница Валентина Ходасевич пишет:
(…) Мне десять лет. На этом и кончилось моё детство. Я себя чувствую взрослой. С трудом перешла в четвертый класс. Продолжаю ненавидеть гимназию. У меня отдельная комната, и отец подарил мне новую обстановку светлого дуба. Я очень горда и принимаю у себя гостей: Владю с Мариной. Они познакомились в Старом Гирееве, влюбились, поженились. Живут на Тверском бульваре. Я часто у них бываю, и даже с ночёвкой. Там интересно: бывают поэты, читают стихи – Бальмонт, Петровская, «Гриф» (Соколов) и другие. Мне нравилось, что они мне дарили свои книжки стихов с надписями. Владя студент – пишет хорошие стихи. Марина поёт. Я их обоих боготворю. Марина кажется мне самой красивой из всех, кого я видела в жизни. Смотрела я на неё, смотрела, любовалась, и вдруг… мне пришло странное желание – нарисовать её, вот сейчас, скорее, сию минуту(…)

Брак Ходасевича с Мариной Рындиной заканчивается через два года:

(…) Современники упоминают о фантастической красоте и столь же фантастической эксцентричности Рындиной. Рассказывают, что однажды она въехала верхом в гостиную отцовской усадьбы Лидино (находившейся возле станции Бологое), а уже будучи замужем, держала у себя в качестве домашних животных жаб и ужей. Её потребность в эпатаже простиралась до скандального: как-то, на одном из московских костюмированных балов, она явилась голой, с вазой в форме лебедя в руках: костюм символизировал Леду и Лебедя. Вскоре после «великолепной свадьбы» видим её любовницей, а затем, после развода с Ходасевичем, и женой редактора «Аполлона», поэта С. К. Маковского. Точную дату ее разрыва с Ходасевичем находим в «канве автобиографии» (заметках поэта, сделанных для Нины Берберовой): «1907 — …30 декабря разъезд с Мариной…». Кажется, Ходасевич тяжело переживал этот разрыв (…)[16]

Ходасевич 15 августа 1909 г. пишет Е. В. Торлецкой, третьей жене Ивана Торлецкого: "От чеховщины меня тошнит (извините), а живу я, кажется, по-чеховски. И письмо это - чеховское, и Гиреево - место чеховское. Да я-то, чёрт побери, не чеховский".

Владислав Ходасевич в молодости. Портрет кисти Валентины Ходасевич

При этом Ходасевич в 1900-х годах вполне чеховский персонаж в духе Пети Трофимова из «Вишнёвого сада». Ездит на дачу со старшим братом и его дочкой, ухаживает за племянницей хозяина дома, участвует во всех семейных праздниках Торлецких. Поступает в Университет, курса не заканчивает, переводится на другой факультет, снова с первого курса, бросает Университет, постоянно нуждается в деньгах.

Пишет в Гирееве ранние стихи, которые войдут в его первый сборник «Счастливый домик», 1913.

Вчера под вечер веткой туи
Вы постучали мне в окно.
Но я не верю в поцелуи
И страсти не люблю давно.

В холодном сердце созидаю
Простой и нерушимый храм…
Взгляните: пар над чашкой чаю!
Какой прекрасный фимиам!

Но, внемля утро, щебет птичий,
За озером далекий гром,
Кто б не почтил призыв девичий
Улыбкой, розой и стихом?

(«В альбом», лето 1909, Гиреево)

В последний год жизни дважды подолгу останавливается в окрестностях Гиреева Левитан. В начале 1899 ему присвоено звание академика пейзажной живописи. Он с удовольствием начинает преподавать в Училище ваяния и зодчества на Мясницкой, в котором учился сам. В воспоминаниях его учеников упоминаются идея создания «Дома пейзажей» — мастерской, в которой могли бы работать все русские пейзажисты и «барбизонская школа», по образу и подобию которой можно было бы создать русскую пейзажную школу[17]. Сначала занятия с учениками проходят в училище, потом наездами в Сокольниках.

Возвращаясь в очередной раз оттуда в Москву, (…) Левитан вдруг сказал: «А не переехать ли нам всей мастерской на весну на дачу?» Мысль понравилась. Решили каждую весну и осень уезжать из города, работать на воздухе. Весну провели в Кускове, осень <1899 года – авт.> (…)в Гирееве. После темноватых аудиторий училища, после комнатушек, где ютилось по двое, а то и по трое человек, подмосковные дачи казались настоящим раем. Правда, жилось скудно, питались чаем, гречневой кашей, изредка молоком; спали на стульях, на полу, подстелив свои лёгкие пальтишки. Но как хорошо работалось и как дружно жилось! Левитан приезжал часто и всегда привозил подкрепление - пакет с булками и колбасой (…)[18].

Спустя тринадцать лет художники Ларионов и Гончарова, ученики Левитана, возможно бывавшие с ним на этюдах в Гирееве, снова оказываются в этих краях, на этот раз в гостях у семьи Ходасевичей.

Наталья Гончарова. Амазонка русского авангарда

Они приглашены присяжным поверенным Михаилом Ходасевичем, снимавшим дачу в Гирееве. В 1910-1912 годах Наталия Гончарова нуждается в услугах хорошего адвоката; против неё представителями церкви выдвинуты обвинения в «кощунстве».

(…) В России официальная церковь ополчилась на художницу за вольную трактовку евангелистических сюжетов. 25 марта 1910 года полиция наложила арест на картину Гончаровой "Бог <плодородия – авт.>" - лапидарно-скульптурное изображение идола, восходящее к половецким "каменным бабам". Картина была выставлена в Московском литературно-художественном кружке под руководством Валерия Брюсова. В 1912 году картина повторилась: на вернисаже выставки Гончаровой в Петербурге произошёл новый конфликт: церковная цензура обвинила художницу в "кощунственной" трактовке религиозного сюжета. По указанию обер-прокурора синода с выставки были сняты четыре холста, составляющие общую декоративную композицию "Евангелисты", а также картина "Изгнание из рая" (…)[19].

Вспоминает Валентина Ходасевич:

(…) Лето. Живем на даче в Старом Гирееве. Воскресенье. Отец напоминает маме, что к обеду приедут из Москвы новые знакомые – молодые художники: Михаил Федорович Ларионов и Наталия Сергеевна Гончарова. Мама спрашивает: «Она его жена?» Отец: «Не знаю, это неважно – они, кажется, живут вместе. Оба очень талантливые – она из тех Гончаровых, что и жена Пушкина». У меня всегда ушки на макушке, настороже. Как интересно! Молодая художница! Да еще Наталия Гончарова! Я все еще смущаюсь чужих и не еду с отцом встречать художников на станцию Кусково. Я думала: хоть бы им у нас понравилось! И даже украсила голову своего чёрного пуделя Каро ярко-красным бантом – от украшения бантом хвоста отказалась. А вдруг им будет не смешно?

За обедом я исподтишка рассматривала художников. Оба молодые, высокие. Он – широкоплечий, белобрысый, маленькие светлые весёлые глазки, которые при смехе превращаются в хитрые щёлочки-штришки. Шумный, слегка шепелявит и сам себя перебивает, мысли опережает словами. Нападал он на человека внезапно, прицепившись к какому-нибудь слову, и тут уж не отпустит! Он внедряет в собеседника, или, вернее, слушателя, хочет тот или нет, новые свои соображения о живописи. Иногда отец пытался что-то опровергать, но… где там! На него выливался такой поток убеждений, что он, не соглашаясь, сдавался… Всё равно переубедить Ларионова было невозможно.

М.Ларионов и Н.Гончарова

После обеда отец предложил пойти на пруды – их два в лесу, по обе стороны просёлка, примерно полверсты от дачи. Лодка – на левом пруду. Берега густо зацвели жёлтыми ирисами. Отец гребёт. Ларионов – на руле и всё время говорит: «Наташа – до чего здорово! Наташа – смотри! Наташа – видишь?» «Наташа, Наташа, Наташа!…» Я сижу рядом с Гончаровой на средней доске-скамейке и блаженствую – так мне Наталия Сергеевна вся нравится. Казалось, что от неё пахнет чистотой. Говорит она не быстро, поразмыслив, в утвердительной интонации, довольно низким, глуховатым голосом. В ней, как в иконах, – строгость.

Сижу, почти прижавшись к ней. Рукава у неё короткие. На запястье правой руки старинный браслет – тонкая золотая проволока, к которой приделан, как пряжка, большой тёмно-лиловый аметист, взятый в золотые лапки. Очень неожиданным кажется это женское украшение на её крупной юной руке. Кисть руки она опустила в воду и, видно, наслаждается струями воды, протекающими у нее между пальцами, – день жаркий.

Вдруг я ощутила, что мне очень хочется ласково высказаться этой художнице. Я нагнулась через её колени к воде и, как бы нечаянно, нежно притронулась к браслету и погладила её мокрую руку. Она повернулась ко мне, удивлённо посмотрела и чуть лукаво улыбнулась. Уголки её губ вздернулись. Мне оба понравились, но к Гончаровой больше тянуло – ведь художница! (…)

Пруд Зубр с Греческим павильоном в Терлецком парке

К Алексею Бахрушину, ещё одному многолетнему съёмщику гиреевских дач, в 1907 году приезжает целая делегация:

(…) В 1897 году отец был избран советом Российского театрального общества управляющим Театральным бюро. Хорошо помню ежегодную страдную пору Бюро Великим постом, когда со всех концов России в Москву прибывали провинциальные актёры и актрисы заключать контракты. Отец в это время совершенно пропадал из дому. Вся эта разношёрстная актёрская масса с замысловатыми двойными фамилиями днём шумела и галдела в Бюро, а вечером съезжалась к нам в дом смотреть музей и так же галдеть и шуметь по вопросам искусства.

Весной 1907 года исполнилось десятилетие управления отцом этим учреждением Театрального общества. Находившиеся в Москве провинциальные актёры, а также и служащие Бюро заявили отцу, что они собираются праздновать его юбилей. Отец, не любивший фигурировать виновником торжества в подобных случаях, сказал, что это невозможно, так как он живет на даче. Но актёров не так легко было сбить с панталыку — они, нимало не смущаясь, заявили, что раз это так, так они приедут в следующее воскресенье к нам на дачу.

Перед таким натиском отец спасовал и принужден был лишь сказать: «Милости прошу!»

Хорошо зная цену актёрским обещаниям, отец не особенно рассчитывал на приезд к нему гостей на дачу в этот день, но всё же принял кое-какие меры — накупил в Москве достаточное количество яств и питий, а также сговорил на станции Кусково всех извозчиков в случае приезда к нему гостей везти всех к нам на дачу не торгуясь — проезд будет оплачен отцом.

Собравшись в назначенное воскресенье к утреннему кофе, мы глянули в окно — всё небо было в тучах, лил проливной дождь и на дорожках стояли мутные лужи с глянцевитыми пузырями. Гостей нечего было ждать. Отец, в душе, конечно, немного расстроенный, говорил, что в конце концов он очень рад, так как зачем все это нужно. Всё же к двенадцати часам из Москвы приехал кое-кто. Кроме наших обычных посетителей С. Е. Павловского, П. А. Волховского и В. В. Постникова, приехал заведующий Бюро И. О. Пальмин, который заявил, что актёры обязательно приедут со следующим поездом и будут к часу дня. Но прошёл час, затем два, три, а никто не ехал. И. О. Пальмин окончательно сконфузился, мы все в ожидании гостей проголодались, так как привыкли обедать в час. Наконец отец сказал, что ждать больше нечего и надо садиться обедать. Сервированный закусками праздничный стол был быстро убран и вместо него накрыт наш обычный, обеденный. Подали традиционную воскресную кулебяку с гречневой кашей, гости и отец налили себе по рюмочке водки, и начался обед. Не успели мы съесть по порции кулебяки, как услышали какой-то шум в саду. Отец выглянул в окно. У нашей калитки длинной вереницей стояли линейки, брички и пролётки станционных извозчиков, на которых сидели нахохлившиеся, промокшие актёры под блестящими от дождя зонтами. Через несколько минут вся эта ватага мужчин и женщин более сорока человек была уже в комнатах. Тут же в столовой наскоро, усилиями всех восстанавливался праздничный стол и одновременно шло чествование отца и чтение ему адресов. Затем все сели за стол и у стола — кто где и на что мог. Пошли застольные тосты и истребление приготовленных яств. Пробыв у нас не более полутора часов и расписавшись в альбоме, который, в нарушение всех правил, на этот раз был привезён отцом из Москвы, вся эта актёрская компания снялась с места и на тех же извозчиках отправилась обратно на станцию и в Москву (…) - Ю.Б.

Семья Бахрушиных на даче в Старом Гирееве

Летом 1904 года через Москву пронёсся ураган[20]. Вот, что вспоминает о нём один из обитателей Гиреева:

(…) Памятно мне это последнее лето в Гирееве двумя событиями. Первое произошло в середине нашего пребывания на даче. Помню, мы — мать, тётка и я — собирались ехать кататься. Был заложен шарабан с любимой лошадью матери Ветерком, которым она всегда правила сама. Был чудный, солнечный, жаркий день. Когда мы выехали на дорогу к Новому Гирееву, наше внимание привлекло небольшое буро-свинцовое облачко, одиноко маячившее на юго-западной части неба. Оно было какое-то необыкновенное. На наших глазах оно мгновенно росло, меняло форму, изменялось в окраске. Решив, что неминуемо будет гроза, мать с тёткой решили отменить нашу прогулку и повернули домой. Приехав обратно, мы зашли на дачу и почти немедленно вышли в сад, взглянуть, как надвигается гроза. За десять — пятнадцать минут, которые прошли с тех пор, как мы выехали на нашу прогулку, картина природы резко изменилась. Облачко, разросшись в огромную тучу свинцово-жёлтого цвета, затянуло уже половину небосклона, затмило солнце и с невероятной быстротой неслось прямо на нас. В природе всё замерло, ветер совершенно стих, птицы замолчали, сразу воцарилась какая-то фантастическая полутьма — всё было залито каким-то мутно-кровавым светом. Где-то вдали выла собака. В несколько секунд туча поравнялась с нами. Она неслась так низко, что, казалось, заденет верхушки деревьев. Небо напоминало поверхность опрокинутого кипящего котла с грязной, зеленоватой жидкостью. Мне почему-то показался смешным этот необычайный вид неба, которое извивалось наподобие клубка отвратительных змей, и я засмеялся. Помню, как мать резко оборвала мой неуместный смех — только тогда я понял, что старшие боятся, что происходит какое-то стихийное бедствие. Туча промчалась над нами мгновенно, через пять минут она уже была на горизонте, и снова засияло солнышко, словно её и не было. Лишь два-три порыва резкого ветра проводили её на северо-восток. Через полчаса приехал из Москвы дед Носов, как всегда, на своей ечкинской тройке. Он был бледен. Зловещая туча встретилась ему тогда, когда он только что проехал Анненгофскую рощу на Владимирском шоссе . Она неслась уже совсем низко над землёй и миновала их в несколько секунд. Они остановили лошадей и вместе с ямщиком встали в коляске и стали смотреть ей вслед. Вот туча, задевая деревья, докатилась до Анненгофской рощи и скрыла её из виду, и через несколько мгновений она пронеслась уже дальше. Как при чистой перемене на театре, перед дедом неожиданно вырос Анненгофский дворец среди голого поля. Могучий бор из вековых дубов и мачтовых сосен, скрывавший здание от шоссе, перестал существовать. Деревья со стволами в несколько обхватов были переломлены на несколько частей, как жалкие спички. Это был знаменитый московский ураган. К вечеру стали поступать сведения о принесённых им бедствиях. Нас он миновал только на несколько вёрст. Когда дня через два мы побывали в Кузьминках Голицыных, то там перед нашими взорами предстала невероятная картина катаклизма, происшедшего в природе. Деревья старинного парка были переломаны, как щепки, и валялись причудливыми грудами в полном и непонятном беспорядке, то вместе с корнями, то друг на дружке крестообразно, то соединенные купами в одном центре. Здесь я воочию убедился в той опасности, которой мы подвергались (…) - Ю.Б.

Кузьминки - это не единственная усадьба, куда обитатели Гиреева совершают пешие прогулки. Бахрушины, например, ездят ловить рыбу к своим родственникам Рябушинским в Кучино. Популярностью у дачников пользуется Измайловская пасека.

В соседнем Кускове живёт Сергей Дмитриевич Шереметев. (…) Несметно богатый, независимый, высокообразованный, он казался прямым наследником благороднейших навыков лучших екатерининских вельмож. Будучи на «ты» с последним самодержцем Александром III, он и его наследнику, последнему царю, по привычке в интимном кругу говорил «ты», в то время как последний обращался к нему на «вы». Он стоял далеко от политики, неодобрительно-критическим взглядом взирая на всё, что происходило при дворе последнего императора. В Кускове Шереметев жил помещиком, гулял в чесучовом костюме по садам своего московского Версаля или изучал в тиши кабинета архивы и документы своих предков (…) - Ю.Б.

Как правило, когда граф живёт в доме, в парк никого не пускают, но для знакомых (а обитатели Гиреева почти всегда в их числе) делают исключения.

Новые времена. 1907-1914. Воспитанницы в доме Торлецкого. Третий брак Торлецкого. Кинематограф. Старое Гиреево перестаёт быть дачным местом

Традиционно семья Торлецких берёт на воспитание детей. Будучи вместе со старшей сестрой приёмным ребёнком в семье Александра Александровича Торлецкого, Иван Торлецкий в свою очередь содержит в Гирееве многочисленных племянников и племянниц, а зачастую и взятых из приютов приёмных детей. Племянница Ивана Торлецкого Женя вспоминает, что её тётя Мария Воронина (…) очень интересовалась педагогикой. Часто мы с ней говорили на эту тему. И я стала думать, как лучше воспитывать детей. Где-то увидя хорошенького ребёнка, я решила попросить взять мне маленького, а я буду его воспитывать. Желания мои почти всегда исполнялись, и я попросила об этом у дяди Вани (Иван Александрович Торлецкий). Ему же показалось, что я прошу не ребёночка, а жеребёночка. Узнав же свою ошибку, он долго смеялся. Но Мария Степановна решила, что это неплохо.

А тут одна знакомая рассказала, что у её портнихи есть сиротка. Мать грузинка умерла от туберкулёза. Отец девочки имел лабазы, но тоже отчего-то умер. Так остались три девочки сиротки. Двоих поместили в Мещанское училище, а одна жила у тётки. Решили взять эту сиротку – Нюрочку (…) – Е.Ф.

Для воспитания детей Торлецкие нанимают учительниц. Романтические отношения хозяина дома с одной из них, молодой преподавательницей Еленой Васильевной Бух, приводят к её увольнению.

Вспоминает Евгения Файдыш: (…) Я была "на смотринах" Нюры в Москве и когда приехала в Гиреево, все прибежали в переднюю, и стали спрашивать на кого похожа девочка. Девочка была лет шести, с зеленовато-жёлтыми глазами, большим ртом, короткими тёмными волосами и небольшим носом с ямочкой у конца. О, ужас, она была похожа на изгнанного “Воробушка”! < Елена Васильевна Бух – авт.>. Но я была дипломатом и поэтому ответила неопределённо, а новый “Воробушек” чувствовал себя хорошо"(…)

Однако брак Торлецкого и Ворониной уже нельзя спасти. После 14 лет совместной жизни Мария Степановна покидает Гиреево, а Елена Васильевна Бух становится третьей женой Ивана Торлецкого. Так, в 1906 году наносится первый удар по гиреевской патриархальной жизни.

Жизнь в Гирееве устроена так, что делами имения распоряжаются женщины. Сначала мать Ивана Торлецкого Елена Григорьевна, затем жена Мария Степановна, потом Елена Васильевна Торлецкая. В результате (…) на чердаке, было сложено в стопку огромное количество женских портретов. Если женщина уходила из семьи Тарлецких или умирала, её преемнице едва ли доставило бы удовольствие постоянно видеть перед собой изображение предшественницы, жить под пристальным взглядом бывшей хозяйки. Портреты перемещались на чердак, здесь они никому не мешали, и их никто не трогал (…)[21] Автором большинства работ является Дмитрий Киплик, перебирающийся в 1900-х из Гиреева в Санкт-Петербург.

Д. Киплик "Неизвестная"

Между тем дела Ивана Торлецкого приходят в упадок.

Вспоминает Юрий Бахрушин: (…) С каждым годом празднества в Гирееве делались всё скромнее и скромнее. Денежные дела Терлецкого всё более запутывались. Из старого дома стали исчезать вещи. Один портрет М. В. Бегичевой-Шиловской работы Плюшара был уступлен моему отцу и до сих пор хранится в Театральном музее. Но оскудение не мешало Ивану Александровичу оставаться столь же обаятельным, внимательным и широким. Как-то раз, смотря на луг перед домом, мой отец сказал ему:

— Хорошо тут у вас — вот бы где я хотел жить. — А где именно? — спросил Терлецкий. — Да хотя бы вот здесь, — сказал отец, указывая на опушку леса.

На следующую весну, как по щучьему велению, на указанной отцом опушке выросла дача, откуда-то перенесённая, на которой мы и поселились и жили несколько лет (…)

Несмотря на обаяние владельца поместья, свершается то, что должно было свершиться. В 1907 финансовое состояние Торлецкого требует решительных мер. Преобразования, начинающиеся в Гирееве, как и вся предшествовавшая им дачная жизнь, ведутся вполне по-чеховски. В роли Лопахина выступает двадцатидвухлетний сын И.А. Торлецкого Александр, приехавший из Петербурга. Часть дачников, ценивших в Гирееве патриархальность и уют, начинает подыскивать себе новые места для летнего отдыха. Бахрушины, к примеру, уезжают в Малаховку.

(…) Лето 1907 года было последним моим привольным летом ... Вместе с тем это было и последним летом в Гирееве. Старик Терлецкий выделил сыну часть своего имения, так называемое Новое Гиреево. Молодой хозяин прорубил в вековом лесу просеки, нагнал плотников и стал спешно воздвигать дачи, дабы поправить финансовые дела, в достаточной мере расшатанные беспечностью своего отца. Старинная барская усадьба стала быстро превращаться в подмосковную дачную местность. Девственный лес начал беспардонно оскверняться клочками грязной газетной бумаги, пустыми консервными банками, яичной скорлупой, битыми бутылками и прочими следами человеческой «культуры». Огромные задумчивые пруды, которые были некогда выкопаны пленными турками, захваченными Суворовым и Румянцевым, были разбужены беспрерывным визгом купающихся и пьяными песнями катающихся на лодках (…) – Ю.Б.

Но не для всех строительство дач становится катастрофой. Молодая художница Валентина Ходасевич как будто и не замечает, по возвращении из-за границы в 1912 году, перемен, произошедших в Гирееве:

(…) Пока я была в Париже, родители построили дачу в Старом Гирееве, в ней для меня отдельная комната и побольше – мастерская с большим окном и множеством полок по стенам. Вернувшись из Крыма, я нарисовала пастелью два пейзажа в парке и интерьер в старинном гиреевском доме (…)

Несмотря на финансовые проблемы, а отчасти благодаря им, Гиреево находит своё место в истории кинематографа. Режиссёры В.Гардин и Я.Протазанов снимают здесь самый кассовый дореволюционный фильм[22] по бульварному роману Анастасии Вербицкой «Ключи счастья». Фильм, снимающийся на студии «Глория», принадлежащей П.Тиману и Ф.Рейнгардту, выходит на экраны в 1913 году. В фильме дебютирует будущая звезда немого кино Ольга Преображенская (прототипом Ольги Вознесенской из михалковской «Рабы любви», конечно, является Вера Холодная, но имя, слегка видоизменив, режиссёр заимствует у нашей героини).

(…) Терлецкий, друг моего отца, владелец имения Гиреево, растранжиривший своё состояние, сдал часть дома Тиману[23], которому принадлежала одна из первых кинофирм в России. Будут снимать картину «Ключи счастья» Вербицкой. Старинный дом, парк, пруды Гиреева – прельстили. Актёры ежедневно приезжают из Москвы на съёмки. Конечно, мы с ними познакомились, а я даже участвовала в массовках (…) – В.Х.

Лучше Гиреева в 1913 году всё ещё нет места для свадьбы.

(…) 14 апреля 1913 года я <Валентина Ходасевич – авт.> бракосочеталась с Андреем Романовичем Дидерихсом в маленькой церковке (ради красоты и забавности обряда) в парке Старого Гиреева, и поехали мы к нему в Петербург (…) – В.Х.

И даже в последнее предвоенное лето 1914 года Гиреево не теряет своей привлекательности.

(…) Мы мечтали с Андреем Романовичем о поездке в Испанию и заказали уже билеты на середину августа, а до этого обещали родителям пожить у них в Гирееве. Пришлось билеты вернуть, так как за несколько дней до отъезда началась война с Германией, а Испания осталась на всю жизнь неосуществлённой мечтой (…) Взыграли патриотические чувства, и все самомобилизовались. Родители организовали на огромной террасе старого дома шитьё белья для раненых. Ездили в Москву, где устраивались на частные средства госпитали и комитеты помощи воинам (…) – В.Х.

Про Ивана Торлецкого в последние годы жизни ничего не известно. Находим упоминания о нём в письмах бывшего друга Д.Киплика бывшей жене Торлецкого М. Ворониной, которые мало что проясняют:

(…) бывает и не на что лечиться. Так было как раз в то время, когда Лиза болела отравлением. Я писал тогда И. Торлецкому, умолял его помочь мне денежно, просил униженно, чего я терпеть не могу вообще, но для здоровья дорогого человека, готов был и унижаться. Представьте, этот господин на мое горе даже не ответил ни слова! Письмо же моё получил, это я знаю, но он собирался с возлюбленной ехать в Крым.

Я знаю его недостатки, но никогда не думал, чтобы он был способен на такую возмутительную жестокость, этот человек – “апостольской” жизни. Из боязни, что я расскажу кому-либо из его знакомых о его гнусном поступке, он распространил в Москве слух, что мы с женой уехали в Америку!

И все этому поверили! И я жил с этим человеком! Верил в его добрые чувства ко мне. Но теперь я счастлив – никаких Торлецких около меня нет и не будет. Мы ни с кем из них не поддерживаем знакомства, избави Бог от этих насквозь фальшивых людей! Мне жалко всё же, что этим омрачаются воспоминания о прошедшем. О жизни в Гиреево и проч. (…) - Е.Ф..

Вблизи от Старого Гиреева активно строится и заселяется посёлок Новое Гиреево. Александр Торлецкий демонстрирует незаурядную энергию и организаторский талант девелопера. Вновь обустроенный посёлок торжественно открывается 25 июля 1908 года и на 10 лет становится популярным дачным местом нового типа. 1917 год останавливает развитие, а во многом и жизнь Старого и Нового Гиреева. Похоже, Елена Васильевна Торлецкая с 1907 года становится полноценной хозяйкой Гиреева, сохраняющей приятельские отношения с прежними обитателями местных дач.

В июле 1922, когда В. Ходасевич с Н.Берберовой эмигрируют через Ригу в Берлин, Владислав Фелицианович надписывает свою последнюю на тот момент книгу «Путём зерна»: “Елене Васильевне Торлецкой (Бух), на память о четырнадцати годах нашего знакомства Владислав Ходасевич”.

Старший Ходасевич, Михаил, умирает в 1925 году в Москве от брюшного тифа. Его дочь Валентина становится успешной советской художницей, приятельствует с Горьким. Дмитрий Киплик преподаёт во ВХУТЕМАСе, работает художником-реставратором в Киеве и Софии. Иван Торлецкий по неподтверждённым данным умирает в 1917 году. Его сын бежит от революции в Хорватию, где заканчивает свои дни в 20-х годах.

Усадьба и церковь сохранились до наших дней. По-прежнему можно увидеть около церкви могилу Ольги Назаровой (Торлецкой), сестры Ивана Торлецкого. Церковь отреставрирована, особняк с круглым прудом скрыты от посторонних глаз на территории военной части, а пруды Старого Гиреева по-прежнему украшают парк, именуемый теперь Терлецким.

Ссылки

  1. VAOSTORY.RU Комментарии к фотографиям Торлецких
  2. Наши в Кронштадте. История семьи Синебрюховых
  3. 3,0 3,1 3,2 Википедия. Торлецкие
  4. В.Л. Глазычев. Город без границ
  5. Википедия. Доходный дом Торлецкого-Захарьина
  6. Главное общество российских железных дорог
  7. В.Кокорев. Экономические провалы
  8. Форум возрождения родословных традиций
  9. История развития. ЯЛТИНСКИЙ ВОДОПРОВОД. Создание и развитие Ялтинского городского водопровода и канализации. Хроники (1847 – 1920 гг.)
  10. Ю.А. Бахрушин. Воспоминания
  11. Отрывок из воспоминаний Е.П. Турманиной (Файдыш). Мой друг – дядя Митя Киплик
  12. Дмитрий Петрович Максутов
  13. Википедия. Владимир Линденберг
  14. Валентина Ходасевич. Портреты словами
  15. Википедия. Ходасевич, Владислав Фелицианович.
  16. Юрий Колкер. АЙДЕССКАЯ ПРОХЛАДА. Очерк жизни и творчества Владислава Ходасевича (1886-1939)
  17. Википедия. Левитан, Исаак Ильич
  18. Надежда Сергеевна Шер - "Исаак Левитан". Рассказ о художнике
  19. Гончарова, Наталья Сергеевна. 13 листов из альбома пошуаров театральных эскизов к балету Л. Мясина “Литургия”
  20. Московский ураган 1904 года
  21. Владимир Челищев «Четвёртый царь»
  22. Википедия. Вербицкая Анастасия Алексеевна
  23. Википедия. Пауль Тиман
Персональные инструменты
Пространства имён

Варианты
Действия
Навигация
Инструменты