Девушка из Нагасаки (Он капитан, и родина его - Марсель...)

Материал из Project36
(перенаправлено с «Девушка из Нагасаки»)
Перейти к: навигация, поиск
Русский Пьеро

Он капитан, и родина его - Марсель... (слушать)

Содержание

Текст песни

Текст песни "Девушка из Нагасаки" (Он капитан, и родина его - Марсель...)

Комментарий

В начале века в русском обществе произошла перемена в настроениях. Появились новые вкусы, новые требования. В частности, публика хотела чего-то нового, свежего и от сцены, музыки, пения. Всем надоели старые романсы, надоели "грёзы" и "розы", "кровь" и "любовь", надоели соловьи и лунные ночи, про которые пелось и писалось.

(Александр Вертинский, далее А.В.)

В 1913 году Вертинский приезжает из родного Киева в Москву.

Помню, я был на концерте соловья русской песни — божественного Собинова, и вот, слушая его, я почувствовал, что его пение не производит на меня впечатления, не доходит, как говорится, «до сердца». Я понял, что артист должен апеллировать не только к слуху слушателя, но и к его сердцу, к его самым чувствительным эмоциям.

А.В.

К 1915 году относятся первые песенки, сочинённые самим Вертинским.

Он пел то, что называл «ариетками Пьеро» – маленькие не то песенки, не то романсы; вернее всего, это были стихотворения, положенные на музыку, но не в таком подчинении ей, как это бывает в песенке или в романсе, – «ариетки» Вертинского оставались всё же стихотворениями на отдалённом фоне мелодии…

Ю.Олеша [1].


Во второй половине XX века отзвук «ариеток» появится в «песенках» Булата Окуджавы и «стишках» Иосифа Бродского.

Моё искусство родилось из недовольства старыми формами, которые уже не удовлетворяли аудиторию. Я смело выступил со своими песенками. Я очутился в исключительно тяжёлых условиях. Раньше за певца отвечала консерватория, в которой он учился, за его арию отвечал композитор, а за меня... отвечал только я.

А.В.

В.И. Жеманница
Если мелодии и манера исполнения действительно изобретаются Вертинским, то первые тексты песен принадлежат поэтам Серебряного века. К ним, кстати, смело можно отнести и самого Вертинского.

Пионерами в области новшеств и поэзии стали Блок, Ахматова, Игорь Северянин. Новые поэты принесли с собой свежую струю прекрасного.

А.В.

В 1914 в русской типографии в Париже выходит первый стихотворный сборник двадцатитрёхлетней одесской поэтессы Веры Инбер «Печальное вино» — «У маленького Джонни/  Горячие ладони/  И зубы, как миндаль». Книгу сразу замечает литературная критика. Её хвалит Блок и рецензирует Эренбург. Он пишет, что в стихах Инбер «забавно сочетаются очаровательный парижский гамен и приторно-жеманная провинциальная барышня» [2]. Повторяя эпитет Эренбурга, под общим заголовком «Жеманницы» в 1914 отзыв на «Печальное вино» и на сборник стихов Ахматовой «Чётки» пишет Иванов-Разумник.

А за год до этого, в 1913 году в рецензии на спектакль московского Театра миниатюр, ежедневная газета «Русское слово» уделяет строчку исполнителю пародийной песенки: «остроумный и жеманный Александр Вертинский» [3]

Может быть, именно жеманность является ключом к попаданию стихотворений молодых поэтесс в круг интересов Александра Вертинского. Но если Ахматову возмущает, что Вертинский переделывает в «ариетки» её стихотворения , наполненные личным содержанием [4], то Вера Инбер не относится к своим стихам столь же трепетно. «Джонни» становится хитом Вертинского.

В.И. Модница
Из Парижа, в котором Вера Инбер живёт с мужем в 1910 – 1913 годах, она посылает в Одессу не только стихи, но и статьи о модах. Например, о проблеме выбора бального платья:

«...я запуталась в этих красивых вещах, у меня закружилась голова... Конечно, я несу это сладкое иго охотно, но поймите, что в каждом платье мне надо быть другой. Надо иначе ходить, иначе подавать руку и помнить острые фразы другого писателя... Если слова созданы для того, чтобы скрывать свои мысли, то платья существуют для того, чтобы показывать свою душу. По крайней мере, ту сторону души, которую хочешь показать».

19 апреля 1913 года Вера Инбер выступает на сцене одесского театра «Унион» с лекцией «Цветы на асфальте. Женские моды в их прошлом и настоящем». В программке:

«Звериный мех. Парижское солнце и петербургский снег. Современные женщины — последние яркие цветы на сером асфальте города. Хитон Мэнады. Застывшие складки римлян. Ризы Византии. Платье на престоле Ренессанса. Догаресса в маске. Версальская пастораль в шелках. Танагра в Париже. Сияющая нагота. Тридцатые годы. Триумф лоретки. Власть улицы».[5]

Критика не жалеет добрых слов: «Вера Инбер, кстати, в стихах и в прозе талантлива. Она пишет ни под кого; её можно узнать» (Лидия Гинзбург).

Её рассказы известны в эмиграции. Вот отрывок из «Похищения Европы» (1928):
«Книжный мировой рынок, казалось бы, насыщен поэзией и прозой. Но почему не написано ещё до сих пор книги о закатах. Монографии, где закаты классифицировались бы по климатическим поясам и странам. Почему нет атласов и таблиц, передающих все оттенки неба, всё богатство его лирических и политических окрасок, начиная пышным золотом азиатских монархий и кончая северной строгостью республиканских звёзд».

По прошествии более чем сорока лет Набоков находит закатам Веры Инбер место в романе «Look at the Harlequins!».
«Изумительный закат не только остался декорацией к сцене, переиначившей всю мою жизнь, но, возможно, сохранился в моей памяти до того момента, когда, много лет спустя, я предложил моим английским издателям выпустить настольный альбом восходов и закатов в как можно более правдоподобных их оттенках, - такое собрание имело бы и научную ценность, ибо можно было привлечь какого-нибудь дельного целестиолога, чтобы он описал образцы из разных стран и проанализировал поразительные и никогда прежде не обсуждавшиеся различия между сочетаниями цветов вечерней и утренней зари. Альбом со временем вышел, дорогой и со сносным графическим оформлением, но текст к нему написала какая-то неудачница, чья миловидная проза и второсортные стихи испортили книгу (Allan and Overton, London, 1949)»

Впрочем, в 1974 - году выхода романа Набокова «миловидной неудачницы» уже нет в живых, а вот в начале 20-х маленькую романтическую одесситку, которая подписывает свои стихи и рассказы Вера Литти (Little) или Vera Imbert, переиначивая на французский манер фамилию своего первого мужа Натана Инбера, сопровождают только лишь удачи.

В.И. Конструктивистка
<…> — захлестнули конструктивисты, пятилетки, стройки, каналы, колхозы, Турксиб, депутатство, длительные поездки по Армении и Средней Азии, <…> [6]

В 1924-1926 уже в качестве корреспондента она снова оказывается в Париже, затем Брюсселе и Берлине, потом возвращается в Москву и погружается уже не только в литературную, но и в общественную жизнь. Её захватывают поездки по стране, автопробеги и даже агитполёты по Поволжью и Прикамью.

Козлевич остался у машины, а всех остальных повели к кафедре, где по плану намечен был летучий трёхчасовой митинг. К Остапу
протиснулся молодой человек шофёрского типа и спросил:
- Как остальные машины?
- Отстали, - равнодушно ответил Остап.
- Проколы, поломки, энтузиазм населения. Всё это задерживает.
- Вы в командорской машине? - не отставал шофёр-любитель.
- Клептунов с вами?
- Клептунова я снял с пробега, - сказал Остап недовольно.
- А профессор Песочников? На "паккарде"?
- На "паккарде".
- А писательница Вера Круц? - любопытствовал полушофёр.
- Вот бы на неё посмотреть! На неё и на товарища Нежинского. Он тоже с вами?
- Знаете, - сказал Остап, - я утомлён пробегом.

Е.Петров, В.Катаев и Ю.Олеша на похоронах Маяковского. Фото И.Ильфа
Язвительные Ильф и Петров в «Золотом телёнке» обыгрывают в имени участницы автопробега не только мексиканский Веракруз (Veracruz), но и немецкое Kurz (короткий), прозрачно намекая на малый рост писательницы и её собственные игривые парижские псевдонимы.

Несомненно, 20-е – лучшие годы Веры Инбер. И, хотя многократно растиражированная эпиграмма Маяковского в её адрес вызывающе неприлична, а Бунин в «Окаянных днях» цитирует антисемитские стихи, адресованные ей и Эренбургу[7], всё это лишь издержки огромной популярности нашей героини.


Её «Девушка из Нагасаки» - стихотворение, включённое в сборник стихов 1922 года «Бренные слова» (хотя, вероятно, было написано несколькими годами ранее[8]), стало популярной песней, которая могла бы войти, или даже входила, в репертуар раннего Вертинского .. Во многих источниках композитором называется Поль Марсель Русаков – автор музыки к песне «Дружба» («Веселья час и боль разлуки…»).

Девушка из Нагасаки Веры Инбер

Он юнга, родина его — Марсель,

Три главных порта мира встречаются в одной песне. Нагасаки – главный порт Японии, на юго-западной оконечности острова Кюсю, в 20-е годы XX века, как и три столетия до этого бывший японским «окном в Европу», единственным портом, в который могли заходить иностранные корабли, Одесса – родина Веры Инбер и Марсель – один из главных портов Европы и родина типичного европейского моряка. Главный герой стихотворения Веры Инбер - юнга.

Он обожает ссоры, брань и драки,
Он курит трубку, пьет крепчайший эль
И любит девушку из Нагасаки.

Альтер эго героини – сама Вера Инбер. Уже спустя несколько лет после написания «Девушки» она побывает в Японии: В Токио владелец фешенебельного ресторана предложил мне стать гейшей, обещал баснословные деньги…[6]

У ней такая маленькая грудь,
На ней татуированные знаки...

Одна маленькая женщина, - < писал её муж, Натан Инбер[9]>, - у которой были свежие, немного припухлые губы (от них пахло майской малиной) и настоящий поэтический талант, очень часто и очень мило удивлялась:
– Скажите, почему никогда, никогда не надоедает слышать: «Я люблю вас?».

Те, которых спрашивали, тихо бледнели и хватались за сердце. За бедное девятнадцатилетнее сердце, которое готово было разорваться от счастья, – простого, горячего, старого, любовного счастья. А она, маленькая женщина с малиновыми губами, запрокидывала голову и спрашивала наивно и лукаво:
– Скажите, скажите, почему никогда не надоедает говорить: «Мой милый, мой самый, самый милый?..».

Но вот уходит юнга в дальний путь,
Расставшись с девушкой из Нагасаки...

Нагасаки для автора стихотворения – пункт назначения романтического путешествия из Марселя через Кейптаун или Суэцкий канал по Индийскому океану мимо Сингапура и Макао в неведомую Японию. По этому пути в середине XIX века плывёт «Фрегат «Паллада» Ивана Гончарова. В Нагасаки крупнейшая в Японии христианская община, девушки Нагасаки для иностранцев - единственные доступные японки.

Приехал он. Спешит, едва дыша,
И узнаёт, что господин во фраке
Однажды вечером, наевшись гашиша,
Зарезал девушку из Нагасаки.

Короче, все умерли… Для нашей героини это стихотворение лишь эпизод парижской жизни. В 1918-м году Инбер уже читает свои стихи на московских вечерах вместе с Бальмонтом, Андрей Белым, Ходасевичем, Маяковским, Цветаевой.

Пока под красных песнопений звуки
Мы не забыли вальсов голубых,
Пока не загрубели наши руки,
Целуйте их!

С юношеским восторгом относится она и к своему знаменитому родственнику. Двоюродный дядя Веры Инбер – Наркомвоенмор и Председатель Реввоенсовета Советской России Лев Троцкий.

«При свете ламп – зелёном свете –
Обычно на исходе дня
В шестиколонном кабинете
Вы принимаете меня.
Затянут пол сукном червонным,
И, точно пушки на скале,

Лев Давидович Троцкий

Четыре грозных телефона
Блестят на письменном столе.
Налево окна, а направо,
В междуколонной пустоте,
Висят соседние державы,
Распластанные на холсте.
И величавей, чем другие,
В кольце своих морей и гор,
Висит Советская Россия
Величиной с большой ковёр.
А мы беседуем. И эти
Беседы медленно текут,
Покуда маятник отметит
Пятнадцать бронзовых минут.
И часовому донесенью
Я повинуюсь как солдат.
Вы говорите: «В воскресенье
Я Вас увидеть буду рад».
И, наклонившись над декретом
И лоб рукою затеня,
Вы забываете об этом,
Как будто не было меня».

«В заливе растёт бамбук.
Он зелен, и он упруг,
Он весел, как отчий дом,
Но если ударят вас
Полных четыреста раз,
Что скажете вы о нём?
<...>
И жёлт был провал висков,

На митинге. Фото Роберта Капы

И страшен оскал зубов,
Тускла полоска глаз.
И мокро ляскал бамбук,
И был позорный звук
Повторен четыреста раз»
<...>
Не Китай. Иная страна.
Рампа ярко освещена.
В бархате алой каймы
Сотни голов и плеч.
Троцкий говорит речь:
«Восток и мы»
<...>
«Товарищи, не раз и не два
Ещё услышит Москва
Вопли из тюрьмы.
Но под широтами всех стран
Ты не один, Ли Ю-ан,
С тобою – мы

Одиссея Веры Инбер

Инбер нащупала интонацию, с которой можно было в двадцатые говорить и о любви, и о материнстве, и о стариках-родителях. Она примкнула к главной, по-моему, литературной группе второй половины двадцатых (не считая тут же разгромленных обэриутов): её литературной семьёй стали конструктивисты. <…>

Д.Л. Быков, далее Д.Б. [10]

А ещё Вера Инбер нащупала способность писать стихи на заказ.

Прощание с Лениным в Доме Союзов
И прежде чем укрыть в могиле

Навеки от живых людей,
В Колонном зале положили
Его на пять ночей и дней...

И потекли людские толпы,
Неся знамёна впереди,
Чтобы взглянуть на профиль жёлтый
И красный орден на груди.

Текли. А стужа над землёю
Такая лютая была,
Как будто он унёс с собою
Частицу нашего тепла.

И пять ночей в Москве не спали
Из-за того, что он уснул.
И был торжественно-печален
Луны почётный караул.

1924

В конце жизни, постаревшей сталинской лауреатке кажется, что <…> до 1928 года была ещё сама собой <…>[6]. Но уже тогда её творчество сопровождается трезвой расчётливостью:

<…> Стихи о Ленине, кроме соответствующих гонораров, дали возможность снова увидеть Париж, встретиться с человеком, которого в юности любила; побывать в Швейцарии, Германии, Италии, поехать на Восток <…>[6].

Стиль 20-х годов для Инбер очень органичен.

Она вообще в стиле понимала — не зря в родной Одессе читала лекции про парижскую моду, не зря с мужем четыре года жила в Европе, эту самую моду изучая; но кожанка и блокнот шли ей больше, чем парижские туалеты. Женщины этой породы писали очерки с великолепной иронией и с неподдельным восхищением: для них какой-нибудь кишлак был в это время интереснее Парижа. Новизна — вот главное! Рассказы Инбер этой поры — «О моей дочери», «О моём отце», «Мура, Тосик и ответственный коммунист», повесть «Место под солнцем», её стихи, привозимые из поездок, — лучшее, что она сделала в литературе. Ей очень нравилась советская жизнь.

Д.Б.[10]

В 1928 году Троцкого высылают в Алма-Ату.

Сменив поэзию на журналистику, Инбер делает серьёзный шаг в сторону конформизма и шаг для неё, как покажет будущее, к сожалению, также довольно органичный. Сделан ли он был с оглядкой на опалу близкого родственника? Наверное, да.

В.И. Женщина-репортёр
<...> в тогдашних очерках Инбер, в её стихах, в репортажах для «Огонька» и «Прожектора» (она много работала для журналов, надо было кормить дочь-подростка, которую она, как и Цветаева свою Алю, родила в 1912 году) действительно есть азарт строительства, свежесть новизны и ощущение перспективы. Очеркистом она оказалась превосходным — именно потому, что всё это, электростанции, радиостанции, обводнение пустыни и пр., — было ей действительно внове. Опыт был совершенно другой — и потому остранение, которое открыл Шкловский, у неё получалось без усилий: всё это было для неё очень странно, а новизну она, как все женщины, любила <...>

Д.Б.[10]

Всё получается почти без усилий и с благими намерениями, любопытством, невозможностью усидеть на месте, а ещё нежеланием остановиться и задуматься, а может даже и испугаться, что она, близкая родственница Троцкого, свободна и успешна.

<...> двадцатые стали временем расцвета молодой женской поэзии: мужчина не умеет так кощунствовать, так решительно рвать с прошлым, не умеет встречать настоящее и будущее с любопытством, а не с ужасом. Любопытство не зря называют женской чертой. И они — Инбер, Адалис, Баркова, Радлова, позже Берггольц — сумели найти новый язык там, где замолчали старшие, там, где бессильны были мужчины. И появились два новых типа: женщина-комиссар (это ведь не только Рейснер, их много было, причём у анархистов тоже) — и женщина-очеркист, она же репортёр, шофёр, даже лётчица. Прелестная, маленькая, деловитая, бесстрашная, циничная, остроумная <...>

Д.Б.[10]

Вот очерк Инбер о Беломорканале, написанный 24 августа 1933 года. Действительно, читать его интересно, но только если абстрагироваться от предмета описания.

Вчера вернулись с Беломорского канала. Поездка продолжалась пять дней.
Маршрут: Москва-Ленинград-Медвежья гора. Оттуда на пароходе «Анохин» пересекли Онежское озеро. После Повенца начался канал. Проехали по каналу, по системе от реги Выг, озера Выг и так далее.
Канал кончается у Белого моря, в Онежской губе. Там на станции Разноволоки нас ждал поезд, шедший вслед за нами вдоль берега по Мурманской железной дороге. Опять Медгора, Ленинград, Москва.
Ехали почти все наши московские писатели; кроме них ленинградцы, белорусы, украинцы, евреи, узбеки.
Канал грандиозен по той простой причине, что это вовсе не канал, как я думала раньше и как многие думают и сейчас, а огромное количество скал, воды, сооружений.
Сам канал – только суставы, соединения между озёрами и реками.
Газета «Перековка» необычайно интересна.
Бандиты больше всего любят скальные работы, другими словами взрывать скалы. Жажда разрушения, обращённая на созидание…

Вера Инбер находит новый язык. Но, «<…> прелестная, маленькая, деловитая, бесстрашная, циничная, остроумная <…>», перестаёт замечать в своих репортажах живых людей. А от такого опасного знакомого как Вертинский (на дворе, к слову, 1932 год) Инбер предпочитает публично отречься.

«Не так давно довелось мне слушать новые заграничные пластинки, попавшие к нам в Москву.
Угольно-чёрный диск, плавно шурша, двинулся в путь. Игла коснулась его.
И картавый, нарочито замученный, приторный голос запел:
„У маленького Джонни / Горячие ладони / И зубы как миндаль“.
Имя автора, к счастью, не было указано певцом. И присутствующие, казалось, не знали его. Но я знала хорошо.
Опустив голову, я выслушала всё, вплоть до заключительных слов, в которых поистине заключалось нечто пророческое:
„С тех прошли недели, / И мне уж надоели / И Джонни и миндаль. /
И, выгнанный с позором, / Он нищим стал и вором, / И это очень жаль“.
Прошло много недель. Прошли годы, прошло пятнадцать лет. И вот я встретилась со своим Джонни, рождённым в октябре
1917 года, чуть ли не в самые дни революции.
В настоящее время, выгнанный с позором из своей страны, он стал хуже, чем нищим и вором: нахлебником парижских кабаков.
Он переменил среду, воздух, социальный строй. Пробраться к нам в СССР он может только контрабандой.
Граница легла между им и мной. Мы уже не узнаём друг друга и не кланяемся при встрече.
Вот так порой уходят от нас наши герои. И прекрасно делают!..»).[11]

Так наша героиня прощается с нами. За проложенную границу заглядывать уже не хочется.

Другой официальный поэт своё отношение к Вертинскому выражает даже в стихотворной форме. Но что-то не позволяет молодому студенту Литературного института поверить в искренность автора.

Я помню стихи Смелякова: «Гражданин Вертинский вертится спокойно, девочки танцуют английский фокстрот; я не понимаю, что это такое, как это такое за душу берет…» <«Любка», 1934 – авт.>.
Но он врал, Ярослав Смеляков.
Он-то понимал, почему это брало за душу, почему в этой лирической, салонной пронзительности было для нас такое новое ощущение свободы.[12].

Студент - шестнадцатилетний Александр Галич. Ближе любого советского поэта ему оказывается гастролирующий по далёкой Америке Вертинский. Поразительно, но Вертинский оказывается не только свободным певцом, но и носителем привлекательной жизненной позиции, основанной на личной независимости, зарабатывании денег собственным трудом и внутренней свободе. И, если в начале века такая позиция привлекала его ровесника Юрия Олешу:

"Я его увидел впервые в Одессе, когда он был уже имеющим известность артистом, а я еще только едва окончил гимназию. Я долго равнял свою жизнь по жизни Вертинского",

то в середине 30-х его песни формируют гражданскую позицию у яркого представителя следующего поколения поэтов, Александра Галича, который становится, пожалуй, первым и главным последователем Вертинского.

Конечно, сам Вертинский не может предугадать этого. В 1935 на вопрос, заданный ему в Нью-Йорке сотрудником "Нового русского слова": Есть ли у Вас подражатели и последователи? – он отвечает:

Первые были, но больше не будет. Вторых никогда не было и не будет. Раньше всякий, кто надевал маску Пьеро и напевал мои песенки, считался моим подражателем. Теперь я скинул эту маску и перестал быть любителем. У меня слишком много своего собственного, чтобы можно было так легко подражать. Последователей у меня не может быть потому, что нужно сразу соединить в себе четыре главных качества: быть поэтом, композитором, певцом и артистом. Пусть даже не в большой мере, но все эти данные необходимы. Для своих песен я ищу особые слова особые мотивы, особо их исполняю и вкладываю в исполнение особую игру.[13],[14].

Вторым выдающимся подражателем и последователем становится Владимир Высоцкий. Он не только соединяет в себе четыре главных качества Вертинского, но и добавляет к ним пятое, талант киноартиста.

В сцене из «Места встречи изменить нельзя» (1979) Высоцкий в роли Жеглова поёт под фортепиано, одновременно разговаривает с Шараповым о бытовых делах, подражает отцу-военному, любившему петь Вертинского, в общем, разыгрывает типичную «ариетку», только в интерьере коммунальном, а не ресторанном.

->Высоцкий в роли Жеглова исполняет песню А.Вертинского "Лиловый негр" (смотреть)

Первая запись исполнения Высоцким «Девушки из Нагасаки» датирована 1967 годом.

Девушка из Нагасаки Владимира Высоцкого

Он капитан, и его родина – Марсель.

Высоцкий поёт не песню на стихи, написанные в 1922 году молодой романтичной поэтессой, а дополненную многочисленными перепевами блатную историю, в которой юнгу сменил капитан, девушка в кабаке танцует джигу (отсутствовавшую в оригинальном стихотворении), и гашиш давно не едят, а курят. Марсель же – легенда из прошлого, там где

«…девушки танцуют голые, дамы в соболях, лакеи носят вина, а воры носят фрак…».

Одно упоминание этого города добавляет в конце 60-х колорита любой песне [15].

Он обожает ссоры, шум и драки.
Он курит трубку, пьёт крепчайший эль
И любит девушку из Нагасаки.

Слушатель второй половины XX века обычно вспоминает Нагасаки в связи с первой ядерной бомбардировкой. За мелодрамой капитана и танцовщицы, погибающей от ножа случайного господина, встаёт надвигающаяся трагедия обречённого на гибель города. У Бродского в «Театральном»: «(…) в настоящей трагедии гибнет хор, а не только герой (…)».

У ней следы проказы на руках,
У ней татуированные знаки,
И вечерами джигу в кабаках
Танцует девушка из Нагасаки.

К середине XX века в песне появляются детали, имеющие отношение уже не к истории, и не к поэзии, а скорее к законам построения сюжета в блатных песнях: раз Нагасаки – порт, значит танцует японка в портовых кабаках, и танцует моряцкий танец джигу. Героиня ещё жива, любит и любима, а дешёвые шансонные «следы проказы на руках» уже вызывают у слушателя жалость и предвещают неизбежный печальный финал песни.

У ней такая маленькая грудь,
И губы, губы алые как маки.
Уходит капитан в далекий путь
И любит девушку из Нагасаки.

Обязательна в блатной песне тема ухода с любовью в сердце. Да и Высоцкий уже написал: «Не пройдёт и полгода, и я появлюсь, чтобы снова уйти на полгода». В оригинальном стихотворении два вышеупомянутых четверостишия умещаются в одно:

У ней такая маленькая грудь,
На ней татуированные знаки,
И вот уходит юнга в дальний путь
Расставшись с девушкой из Нагасаки

Для блатной баллады на сто лет исполнения этого явно мало. Песню надо украсить всеми возможными красивыми рифмами к японскому названию города. Отсутствующие в оригинале «маки» несут в себе японский колорит и напоминают о чём-то рыбном и съедобном, подаваемом девушкой с алыми губами в кабаках, декорированных в японском стиле.
Вульгаризм «у ней» вместо «у неё» присутствующий, как ни странно, в оригинальном стихотворении, органично вписывается в новую трактовку старой песни.

Кораллы, алые как кровь
И шёлковую блузку цвета хаки,
И пылкую, и страстную любовь
Везёт он девушке из Нагасаки.

Кровь, алые кораллы и пылкая, и страстная любовь дают понять слушателю, что перед ним классическая блатная песня. Аркадий Северный идёт дальше, и в своём исполнении, повторённом десятилетия спустя Александром Ф. Скляром, добавляет ещё и морской романтики:

Когда жестокий шторм, когда ревёт гроза,
И в тихие часы, сидя на баке,
Он вспоминает карие глаза,
И бредит девушкой из Нагасаки.

У Высоцкого этого куплета нет. Его капитан, как настоящий мужчина, не забывает про подарки, но не предаётся романтическим воспоминаниям о карих глазах (в дополнение к алым губам это уже явное дурновкусие), и, уж подавно, не бредит своей возлюбленной, да и к своей профессии относится, похоже, без ненужной романтики «сидения на баке в тихие часы».

Вернулся капитан издалека,
И он узнал, что джентльмен во фраке,
Однажды накурившись гашиша,
Зарезал девушку из Нагасаки.

Высоцкий, конечно, чувствует стих очень хорошо. Его слух не может не резать рифма «издалека-гашиша», но, скорее всего, ему просто незнакома оригинальная рифма Веры Инбер:

«приехал он, спешит, едва дыша,
и узнаёт, что господин во фраке,
однажды вечером наевшись гашиша…»

«Спешит, едва дыша», замирая и предчувствуя беду, гораздо лучше, чем «вернулся капитан издалека» - обыденно и повествовательно. Явно слабое место в варианте песни, исполняемом Высоцким, сглаживается некоторой отстранённостью и отчасти даже изысканностью исполнения. К тому же такие шероховатости часто присущи блатным песням. Поэтому, практически никогда не допуская подобного в своих песнях, Высоцкий в трёх известных исполнениях «Девушки из Нагасаки» оставляет неблагозвучную рифму, как бы делая акцент на то, что песня ему не принадлежит, и он выступает лишь в роли исполнителя.

У ней такая маленькая грудь,
И губы, губы алые как маки.
Уходит капитан в далекий путь,
Не видев девушки из Нагасаки

Рок, судьба, с которой дОлжно смириться дополняют необходимые атрибуты блатной песни. Высоцкий же, в очередной раз уходя от канонов блатной песни, заставляет своего капитана забыть о смерти возлюбленной. В последнем куплете для капитана она жива, он отказывается тосковать по поводу её гибели и «уходит в далёкий путь» просто «не видев» прекрасной героини.

Высоцкий хорошо понимает стилистику блатной песни. Растягивание трёх четверостиший в шесть с рефреном про девушку (любит (глядя на неё в кабаке) - танцует-любит (в разлуке) - везёт (подарки) – зарезал – не видев (уезжает)) создаёт традиционный для блатной песни сюжет о любви, разрушенной судьбой в лице «джентльмена во фраке».

Это один из немногих, если вообще не единственный случай, когда Высоцкому удаётся стать соавтором блатной песни. Именно его трактовка (вместе с неудачной рифмой) становится эталонной для десятков более поздних исполнителей песни.

«Девушка из Нагасаки» отличается от большинства песен Высоцкого тем, что исполняется не от первого лица. Высоцкий выступает как бы сторонним наблюдателем, завсегдатаем кабака, в котором все знакомы с танцовщицей и капитаном, проживают и переживают их роман. Такая роль больше подходит Галичу с его «Рассказом, который я услышал в привокзальном шалмане» и другими песнями, написанными как бы от третьего лица.

Что же касается песен на чужие стихи, то у Высоцкого они есть, но, пожалуй, он мог бы подписаться под словами Вертинского:

Для своих песен я ищу особые слова особые мотивы, особо их исполняю и вкладываю в исполнение особую игру. Очень редко я беру чужие слова, потому что они редко подходят к моему стилю. Недавно я взял слова поэта Георгия Иванова «Над розовым морем», которые необыкновенно соответствуют моему стилю. Эту песню я буду петь <на концертах 1935 года – авт.> в Нью-Йорке…

А.В.

Удивительно, но в 1966 году, Высоцкий, конечно незнакомый с этим интервью Вертинского, использует именно мелодию «Над розовым морем» в своей «Песне о друге».

->А.Вертинский "Над розовым морем" vs В.Высоцкий "Песня о друге" (слушать)

Мне кажется, будто и музыка та же.
Послушай, послушай, - мне кажется даже...

И всё-таки наиболее сильное влияние Вертинский оказал на Галича. Он единственный из классиков авторской песни, подробно высказавшийся о Вертинском, сначала в устных рассказах о нём, затем — в специальном мемуарном очерке "Прощальный ужин" (1977). Но прежде всего — посвятивший памяти Вертинского одно из своих поэтических произведений — песню "Салонный романс" (1965), в которой обыграны мотивы нескольких известных "ариэток" ("Сероглазый король", "Бразильский крейсер", "Лиловый негр", "Пани Ирена", "Прощальный ужин"):

"И спой — как под старой шинелькой // Лежал сероглазый король";
"Из рыжей Бразилии крейсер // В кисейную гавань плывёт";
"И правнук лилового негра // За займом приедет в Москву";
"И тихая пани Ирена // Наденет на негра пальто";
"Нам ужин прощальный — не ужин, // А сто пятьдесят под боржом"[16].

Что же касается Высоцкого, то сохранилась запись «Прощального ужина» Вертинского в его исполнении. Ещё несколько прекрасных романсов написаны Высоцким явно не без влияния Вертинского. Но это уже другая история жизни других людей в другой стране.

- Нет, вы ошибаетесь, друг дорогой.
Мы жили тогда на планете другой.
И слишком устали, и слишком мы стары
Для этого вальса и этой гитары[17]

->А. Вертинский. Над розовым морем (слушать)

Галич и Высоцкий так и остались главными наследниками Вертинского, жившими на другой планете. А "Девушка из Нагасаки" по прежнему возвращает нас в начало двадцатого века, время надежд, путешествий и романтической любви.

Ссылки

  1. Олеша Ю. Ни дня без строчки. М.: Советская Россия, 1965. С. 262.
  2. Андреева А. Томный парижский гамен, 17.06.2011
  3. Вертинский, Александр. Википедия.
  4. Вольпин М.Д. Анна Ахматова в записях Дувакина
  5. Яворская, Алёна. Парижские моды. Советские годы… Мигдаль. Times №10
  6. 6,0 6,1 6,2 6,3 Гендлин Л. Перебирая старые блокноты. Почти натюрморт (В.М. Инбер) http://coollib.com/b/125265/read
  7. Бунин И.А.. Окаянные дни, 198-1919.
  8. Резниченко О. Пир во время чумы (артистическая богема в Харькове периода революционного безвременья)
  9. Инбер, Натан. Просто о Париже
  10. 10,0 10,1 10,2 10,3 Быков Дм. Вера Инбер. https://www.facebook.com/BykovDmitriyLvovich/posts/885634248147402
  11. Ронен, Омри. Из города Энн. Место
  12. Галич А.А. Прощальный ужин, Время и мы, №99, 1987
  13. Беленький Л.П. Авторская песня как особое явление отечественной культуры в форме художественного творчества
  14. Вертинский А.Н. Дорогой длинною… : [мемуары, стихи и песни, письма], АСТ : Астрель, 2012
  15. Левинтон, Ахилл. «Стою я раз на стреме…»
  16. Кулагин А.В. «Сначала он, а потом мы…»
  17. Вертинский А.Н. Над розовым морем
Персональные инструменты
Пространства имён

Варианты
Действия
Навигация
Инструменты